И мертвые имеют право на правду

Эта история уже более полувека бродит в маске среди людей, не открывая лица своего. То здесь, то там кто-то приглушенно, чуть ли не шепотом, рассказывает ее и от многократного повторения она приелась и приобрела форму слуха, сплетни. А она, эта история, продолжает кочевать и кто-то неизвестный уже произнес фатальную фразу: так будет продолжаться до тех пор, пока не прозвучит правда, пока не будет сброшена маска, пока события лета 1941 года не предстанут в истинном виде.                                                                                                             Время убрало с арены живых свидетелей и нам придется довольствоваться их воспоминаниями. Пусть нашими экскурсоводами в реконструкции этой истории будут: Вера Круглова, жена лечащего врача Игоря Северянина и друг его семьи; Юрий Шумаков, профессиональный литератор и знакомый поэта; Вера Коренди, гражданская жена Северянина в 1935-1941 гг.                                                                    К началу войны Игорь Северянин и его гражданская жена Вера Коренди проживали в дачном поселке Усть-Нарва (Нарва-Йыесуу), что в 14 км от Нарвы. Девятилетняя дочь Веры Коренди от первого брака находилась в Таллинне у бабушки. Известно, что уже в июле 1941 г. больной Северянин начал предпринимать меры по эвакуации своей семьи в глубь России. Сохранилось письмо Северянина (датировано 20 июля 1941 г.) к Всеволоду Рождественскому в Ленинград с просьбой прислать за ним машину. Из письма следует, что эвакуироваться собирались сам поэт, Вера Коренди и ее дочь.                                                                                                                    Первый послевоенный публикатор Северянина в журнале „Огонек“ Б.Смиренский в предисловии к публикации пишет, что с просьбами о помощи поэт обращался также к М.И.Калинину и Алексею Толстому.                                                                                Из письма Игоря Северянина к Всеволоду Рождественскому: “ Деньги давно кончились, даже занять, – здесь негде. Продаем вещи за гроши… ( … ) Верю в Вас почему-то, Всеволод Александрович, и знаю, что, если Вы захотите, – Вы поможете выбраться отсюда. Повторяю, в общих условиях мое сердце не выдержит, и живым я не доберусь… ( … ) Жду ответа: ответьте, пожалуйста, немедленно“.                 Скорее всего ни на одно свое обращение Северянин ответа не получил. Но в десятых числах августа лечащему врачу Северянина Круглову позвонил доктор Хион, исполнявший обязанности комиссара здравохранения эстонского советского правительства, базировавшегося в Нарве. Его интересовали состояние здоровья Северянина и возможности его транспортировки. Доктор Хион получил обстоятельный ответ, из которого следовало, что для эвакуации Северянина необходима оборудованная машина. В тот же день доктор Круглов информировал Северянина о состоявшемся разговоре. Вера Круглова утверждает, что сама лично присутствовала при разговоре своего мужа с доктором Хионом.                                                                                                                                     А в первых числах августа без предупреждения и без объяснения причин в Усть-Нарву из Нарвы приехала семья Шумаковых и поселилась в доме, где проживал Северянин. Семья Шумаковых состояла из матери, отца и сына Юрия. По словам Юрия Шумакова он с отцом ежедневно отправлялись в Нарву, чтобы приобрести выездные документы, так как несмотря на вхождение Эстонии в состав СССР, ее граждане могли пересечь границу только по специальному разрешению, утвержденному органами НКВД. В один из таких маятниковых дней, как вспоминал Юрий Шумаков, ему удалось попасть на прием к Председателю Президиума Верховного Совета ЭССР Барбарусу, с которым он был хорошо знаком, и обрисовать ему бедственное положение Северянина.                                            Через день или два после звонка доктора Хиона, вспоминает Вера Круглова, к ней пришли взволнованные Игорь Северянин и Вера Коренди и сообщили, что семья Шумаковых сегодня рано утром, не попрощавшись, исчезла на перехваченной ими машине, посланной за Северяниным и его семьей. В изложении Юрия Шумакова, отрицавшего факт похищения машины, это звучало так: „Уходили до света. Будить Игоря Васильевича я не решился, даже записочку не успел оставить, думал, поймет…“ Это случилось 14 августа.                                                                   Изложение истории с похищением машины мы закончим словами из воспоминаний Веры Кругловой: „А потом, когда Вера Борисовна вышла в другую комнату, Игорь Васильевич уже спокойно сказал мне такую фразу: „Все равно она бы никуда не поехала“. Это спокойствие просто означало, что Северянин смирился с судьбой, будучи уверенным, что его спутница не эвакуируется без своей дочери, которая была в Таллинне, а он без ее помощи был нежизнеспособен.                                          В октябре 1941 г. Вере Коренди, оставшейся\ без средств в оккупированной немцами Усть-Нарве, по счастливой случайности удается увезти Северянина в Таллинн, где он в декабре 1941 г. умирает.                                                                     Ряд источников утверждает, что после войны среди старожилов Усть-Нарвы упорно бродил слух о похищенной семьей Шумаковых машине, а Михаил Петров объясняет нежелание Союза писателей Эстонии принять в свои ряды Юрия Шумакова жизнестокойстью этого слуха.                                                                                      Наконец, была жива Вера Коренди, как живой укор, как указующий перст, как неумолимая судьба.                                                                                                            После войны, когда Юрий Шумаков, отбыв свой срок в лагере, вернулся в Таллинн, он в лоб столкнулся с этим слухом, теперь уже звучавшем не только в устах Веры Коренди, но и людей, близких к Северянину, например, Ирины Борман и ее брата Михаила Бормана.                                                                                                                 В открытой печати Шумаков этой темы всячески избегал и только в личных разговорах с Михаилом Петровым нехотя приоткрывал покрывала тайн, не рассчитанных на массового читателя. Так к настоящему времени известны три версии его появления в Усть-Нарве, написанные им лично.                                            В широкотиражированном в СССР журнале „Звезда“ (1965, №3) это звучало так: „В начале Великой Отечественной войны на пути следования в эвакуацию я остановился в Нарве. Здесь мне сообщили о том, что Северянин очень плох. Я съездил в Нарва-Йыесуу, где тогда находился поэт. Игорь Васильевич был рад моему приходу.“                                                                                                                       В тиражированной брошюрке „Пристать бы мне к родному берегу…“ (Таллинн, 1992) рассказ о посещении Северянина в Усть-Нарве звучит синхронно с журнальным, если не считать появления новых действующих лиц, как возможных свидетелей: „Перед эвакуацией я заехал в Нарву. Здесь мне сообщили о беспомощном положении Игоря Васильевича. Я отправился в Нарва-Йыесуу со своим приятелем-журналистом Василием Григорьевичем Черствовым. Свидание наше было радостным.“                                                                                                                          И только в доверительном разговоре с Михаилом Петровым прозвучала правда: “ В Усть-Нарву мы (отец, мать и Юрий Шумаков) приехали в первых числах августа. Простите, но точные даты – не моя стихия. Остановились в доме, где жил Игорь Васильевич. Он был болен, полеживал. Мы с отцом целыми днями пропадали в Нарве: хлопотали о получении эвакуационных документов“.                                        Этой темы всячески избегали все исследователи творчества Северянина: она таила в себе много мрачного неизвестного и неприкрытой подлости. И только Михаил Петров решился осушить это уже пахнувшее гнилью болото, опубликовав фрагменты доверительной исповеди Юрия Шумакова. Но Петров вел масштабную войну против Веры Коренди и, следовательно, изначально отвел ей роль коварного демона в черном покрывале.                                                                                               А меня, знавшего ее лично уже в преклонном возрасте, преследуют ее излучавшие неподдельное восхищение глаза, когда она говорила не о своем муже, нет, а своем любимом поэте. И они призывают меня к действию…                                                    Я знаю: этот путь тернист и связан с сомнениями многих и отсутствием любопытства у большинства. Но я уже неволен остановиться. Читателю придется смириться с отсутствием у меня прямых, оголенных фактов свершившегося преступления, зато я предлагаю ему рассказ-версию этой истории, где все известные к настоящему времени факты логически и естественно укладываются в причинно-следственную связь и тем самым утверждают ее правду. Итак, в путь…    Я начну свое изложение с мотивов эвакуации семьи Шумаковых.                       Семья Шумаковых, еще до Октябрьской революции переехавшая на жительство в город Тарту Эстляндской губернии России, состояла из четырех человек: родителей и двух сыновей: Льва и младшего Юрия. После установления в Эстонии советской власти Лев был арестован органами НКВД за участие в Русском студенческом христианском движении и был этапирован на восток, в Россию. Есть основания предполагать, что участником этого движения был и Юрий Шумаков. Но в отличие от Льва Юрий с установлением советской власти стал сотрудником эстонского советского журнала „Вийснурк“, переводчиком на эстонский язык советской поэзии, что обезопасило его на время от поползновений НКВД. Повидимому арест Льва и этапирование его на восток вызвало в семье шок и по общему согласию было принято решение двигаться вслед за Львом, чтобы на месте оказать ему возможную посильную помощь. Но по существовавшему в то время распорядку пересечения бывшей границы необходимо было оформление специального разрешения, утвержденного органами НКВД. Обращение Шумаковых за разрешением на выезд для оказания помощи Льву было бы расценено как попытка помочь „врагу народа“. Только с началом войны открылась естественная, не вызывающая особых подозрений, возможность эвакуации без объяснения истинных причин. Поэтому уже в начале войны Шумаковы, теперь уже жители Таллинна, оказались в Нарве и предпринимали действенные меры для оформления разрешения на эвакуацию. Экземпляр такого разрешения для Юрия Шумакова сохранился и демонстрируется в книге Петрова „Дон-Жуанский список Игоря-Северянина“ (Таллинн,  2002) как фальшивый документ. Представление этого разрешения в качестве фальшивки, „ксивы“ в терминологии автора, понадобилось Петрову, чтобы оправдать месячную задержку Шумаковых в Нарве и Усть-Нарве. Но разрешение это действительно имеет интересные особенности: оно имеет два штампа – нарвского горисполкома с датой 6 июля и органа нарвского НКВД с датой 16 июля. Дата на штампе нарвского исполкома исправлена на 16 путем добавления впереди шестерки единицы, причем ясно видно, что исправление даты проведено чиновником НКВД, утверждавшего разрешение. Юрий Шумаков впоследствии утверждал, что в оформлении разрешения им помог бывший ученик его отца, житель Нарвы. Как говорил Игорь Северянин, правда по другому поводу, „сомненья мимо“: в истинности разрешения сомневается только господин Петров, да и то в наше время, а в то время августа 1941 года в истинности документа не сомневались ни Шумаковы, ни пограничники.                                                                                        Таким образом следует признать, что мотивация ранней эвакуации Шумаковых лежит вне угрозы оккупации Эстонии немцами, а вероятнее всего связана с арестом Льва Шумакова. Нельзя не упомянуть замечание профессора Тартуского университета Г.Исакова ( ныне уже умершего) о том, что одной из причин эвакуации Шумаковых была возможная угроза Юрию Шумакову со стороны местных эстонских фашистов, но это обстоятельство не объясняет столь раннюю эвакуацию, когда Таллинн не подвергался еще никакой угрозе.                                                         Получив разрешение на выезд 16 июля, Шумаковы покинули, по словам Юрия Шумакова, пределы Эстонии 16 августа.                                             Предоккупационная Нарва, через которую отступали войска Красной Армии и двигались беженцы, ощетинилась стволами зенитных орудий, по улицам города двигались многочисленные военные патрули, останавливая каждого, вызывающего малейшее подозрение. Останови такой патруль Шумаковых для проверки документов, они бы немедленно были арестованы, так как в той подозрительной до предела обстановке трудно было объяснить почему иногородние люди, имеющие разрешение на выезд, остаются в прифронтовом городе.                                            Надо думать, что причиной задержки Шумаковых было отсуствие транспорта. Через много лет, стараясь убедить Петрова в том, что вся его семья двинулась в эвакуацию пешком, Юрий Шумаков сам назвал причину задержки: „поезда уже не ходили, а другого транспорта не было. Я хорошо понимал, что все „прелести“ пешего похода со стариками лягут на мои плечи…“                                                             Особого рассмотрения заслуживает упоминание Юрия Шумакова о том, что в первой половине августа он попал на прием к Барбарусу и рассказал ему о бедственном положении Игоря Северянина. По словам Шумакова Барбарус „обещал подумать“ Эта часть воспоминаний Юрия Шумакова звучит особенно впечатляюще, если бы не одно обстоятельство: Барбаруса в августе в Нарве не было. По сообщению профессора Г.Исакова, ссылающегося на монографию о Й.Варес-Барбарусе, последний еще в середине июля уехал в Ленинград, чтобы на месте решить вопросы, связанные с эвакуацией республики. В Нарве он мог оказаться только проездом или задержаться на день-два. Поэтому, если действительно встреча Шумакова с Барбарусом состоялась, то это произошло в середине июля 1941 г., а не в августе. Будем снисходительны и отнесем эту ошибку за счет ошибки памяти Юрия Шумакова. Но, если эта встреча состоялась в середине июля, то ее истинный сценарий не вкладывается в воспоминания Шумакова. В середине июля Шумаковы только что оформили разрешение на выезд, были заняты поиском транспорта и о положении Северянина могли знать только понаслышке и, следовательно, рассказывать о бедственном положении Игоря Северянина могли только неопределенно и в общих чертах. Скорее всего дело обстояло совсем иначе. Юрий Шумаков добился приема у Барбаруса с целью попросить  помочь его семье с транспортом. Видимо, Барбарус, ссылаясь на трудности, отказал, но посоветовал присоединиться к Северянину, семью которого эстонское правительство собиралось вывезти. Кто информировал эстонское правительство о положении Северянина неизвестно, но вряд ли это был Шумаков. Вера Коренди в своих воспоминаниях предполагает, что это был кто-то из Москвы.                              Шумаковы, потратив безрезультатно еще две недели на поиски транспорта, решили воспользоваться советом Барбаруса и в начале августа всей семьей приехали в Усть-Нарву и поселились в доме, где жил поэт.                                                      Частые поездки в Нарву отца и сына Шумаковых были связаны, конечно, не с оформлением выездных документов, которые уже месяц ждали своего применения, а, скорее, с усилиями именем Северянина ускорить выделение машины, узнать конкретную дату ее приезда в Усть-Нарву.                                                                    Звонок доктора Хиона, о котором Северянин наверняка поделился со своим соседями по дому, для последних означал, что машина завтра-послезавтра будет в Усть-Нарве. И они, как хищники, притаились в ожидании. А дальше… дальше свершилось все так быстро, что „даже записку не успел оставить…“                     Значит ли это, что Северянин не эвакуировался благодаря угону посланной за ним машины?                                                                                                                        Выскажем следующее предположение.                                                                        Больной Северянин не мог эвакуироваться без Веры Коренди. Она, по воспоминаниям Кругловой, оказалась заботливой и верной подругой. Вера Коренди с помощью своей семьи в Таллинне была единственным кормильцем в семье поэта. Скорее всего и она, испытав неудачный первый брак, очень дорожила новой семьей и ее воспоминания в этом смысле не оставляют сомнений. Но эвакуироваться в сложившемся обстоятельствами варианте она не могла: она была преданной матерью и оставить дочь, которая находилась у бабушки в Таллинне, было выше ее сил. Она всячески до последнего момента поддерживала в Северянине надежду на эвакуацию, боясь причинить ему боль. Но в тайниках своей души молилась, чтобы машина не пришла. Для нее это был наилучший, самый безболезненный вариант. Возможно, она не догадывалась, что Северянин понимает ее положение и давно с этим смирился.                                                                                                                  Если бы машина пришла  и Северянин вынужден был бы отказаться от эвакуации, то шофер машины, скорее всего, развернулся бы и уехал на свою базу: у него был приказ эвакуировать Северянина и его семью.                                                             Надо думать, что за десять дней пребывания рядом с семьей Северянина Шумаковы сумели трезво оценить положение и сделать свои выводы. Семью Шумаковых не устраивали оба варианта и, выдав себя за семью Северянина, она скрытно, торопясь, по терминологии Петрова „тихо покинула“ Усть-Нарву.             Один из опонентов этой версии, профессор Г.Исаков, упрекнул меня в том, что я представил Юрия Шумакова „уж слишком плакатным злодеем, демонической фигурой в стиле шекспировского Яго“. Отнюдь нет: обычные люди в экстремальных условиях, особенно когда речь идет о жизни, часто забывают о моисеевых заповедях и руководствуются своим инстинктами. И прошедшая мировая война дала, к сожалению, достаточно таких примеров.                                                        Вариант с похищением машины, может быть и неосознанно ею, интуитивно устраивал Веру Коренди: она избежала открытого противостояния мужу, теперь вместе с Северяниным она могла вернуться в Таллинн к дочери и своей семье, ей страшно было оставаться одной с больным человеком и без средств. И порыв негодования, с которым она поддержала Северянина, возмущенного поведением Шумаковых, был скорее данью их супружеской общности, чем ее желанием.       Порой проявления человеческой судьбы через многие годы удивительно, как близнецы, похожи друг на друга: в 1941 г. Игорь Северянин не вернулся в Россию потому что его жена Вера Коренди не могла оставит дочь, семью, родину; в 1922 г. в Берлине Владимир Маяковский предлагал Северянину вместе с женой Фелиссой Круут, не возвращаясь в Эстонию, уехать в Россию; Игорь Северянин не вернулся тогда в Россию, потому что понимал, что его жена не может оставить их сына, свою семью, свою родину.                                                                                                              А его родина, его „безбожная“ Россия, лежащая рядом, за рекой осталась для него недосягаемой.                                                                                                                   Они уже умерли, но меня преследует одна мысль: разве мертвые не имеют права на правду?

P.S.  В послевоенное время Юрий Шумаков внес  выдающийся вклад в дело пропаганды творчества Игоря Северянина. Он одним из первых прервал атмосферу замалчивания большого поэта.

Schreibe einen Kommentar