П Л Е В Е Л Ы

Нельзя сказать, что современники Игоря Северянина, собратья по письму и критики, или просто любители поэзии, или лично знавшие его люди, оставили мало воспоминаний о гремевшем тогда на литературных подмостках и литературном рынке поэте. По разным причинам некоторые из этих воспоминаний, мягко выражаясь, не всегда отражают действительные события. Выявить часть из этих несоответствий, чтобы очистить зерна от плевел, задача настоящей статьи.     Абсолютным нагромождением выдуманных историй, истоки которых, повидимому, заложены в семейных преданиях и жизненных фактах из детства автора, являются воспоминания двоюродного племянника Северянина Георгия Журова (1905-1988). Эти воспоминания рассказывают о пребывании поэта в имении дяди Северянина Михаила Лотарева, расположенного у реки Суда. Вследствие значительной разницы в возрасте и известному к настоящему времени периоду пребывания Северянина в этом имении личная встреча автора и поэта там в осознанном возрасте исключена.

1913 год – вершина литературного успеха Северянина. В конце 1912 года он познакомился у Федора Сологуба с актрисой Лидией Рындиной (1883-1964), приехавшей из Москвы в Петербург. Сравнительно скоротечный роман этих молодых людей зафиксирован в творчестве поэта тремя стихотворениями с посвящениями Рындиной. Ей же посвящен второй стихотворный сборник поэта „Златолира“. Сохранился „Дневник“ Рындиной, где в тексте, обозначенном числом “ 23 февраля – среда“ есть такие слова: „… и его звучный голос чарует меня, а его талант влечет, и я дарю ему себя на короткий срок …“ Среди указанных трех стихотворений одно, „Качалка грезерки“, было написано до знакомства с Рындиной, адресовано другой женщине, и она, в отличие от прагматичной Рындиной, по мнению поэта, действительно была мечтательницей. „Дневник“ Рындиной был опубликован лишь в 2004 году, а в 1961 году она сама опубликовала свои скупые воспоминания о поэте, в которых их взаимоотношения обозначены обтекаемо, как „очень дружеские“. В остальном: равнодушный рассказ о том, как ее муж Сергей Кречетов (1878-1936) издал первый сборник Северянина „Громокипящий кубок“. Воспоминания Рындиной, опубликованные в Мюнхене в журнале „Мосты“ – это отдельные фразы из многостраничной повести. Вырванным страницам предстояло умертвить многие жизненные реалии поэта и затушевать его стихи и авторские посвящения. К счастью, сохранился „Дневник“ Рындиной и письма поэта к ней.        В конце 1913 года усилиями Игоря Северянина было организовано турне поэтов, примыкавших к новому литературному направлению под названием „Футуризм“, по югу России.                                                                                                                       Реально в нем учавствовали Игорь Северянин, Владимир Маяковский, Давид Бурлюк и Вадим Баян (псевд., наст. имя Сидоров Владимир Иванович), по совместительству непосредственный организатор финансового обеспечения поэтического турне. Вадим Баян оставил свои воспоминания об этом турне, написанные в 1957-1958 годах. В одной из глав этих воспоминаний рассказывается о вечере местной богемы Симферополя в доме матери автора и об эпизоде, приведшим Северянина к написанию его популярного стихотворения „Увертюра“ („Ананасы в шампанском“). Процитируем Баяна: „За столом Маяковский сидел рядом с моей сестрой – поэтессой Марией Калмыковой. ( … ) Варьируя и комбинируя кушанья, он надел на фруктовый ножичек кусочек ананаса и, окунув его в шампанское, попробовал. Комбинация пришлась ему по вкусу. Он немедленно предложил своей даме повторить его опыт и восторженно обратился к Северянину: „Игорь Васильевич, попробуйте ананасы в шампанском, удивительно вкусно!“ Северянин тут же симпровизировал четыре строчки, игриво напевая их своей даме:

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!                                               Удивительно вкусно, искристо, остро!                                                                          Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!                           Вдохновляюсь порывно“ И берусь за перо!“

Если бы фантазия Вадима Баяна хоть сколько- нибудь опиралась на реальность, он потрудился бы  открыть стихотворный сборник поэта „Ананасы в шампанском“ и увидел бы, что эти строки были написаны годом позже. Но более весомым фактором является то обстоятельство, что в данном стихотворении слово „Ананасы“ не несет прямой нагрузки, по смыслу не означает фруктовый плод, а является символом, в соответствии со словарем „языка цветов“, понятия „совершенство“, что мыслится как идеал, как „лучше лучшего“. Это, по существу, гимн шампанскому. Только при таком прочтении фразы „Ананасы в шампанском“ выражения „Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!“ и далее в двух других четверостишиях: „Ананасы в шампанском – это пульс вечеров“, „Ананасы в шампанском! Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка на Марс!“ получают смысловое содержание, обнажая необыкновенно дерзкую фантазию человека под влиянием алькогольного стимулятора.                                                                                Но  Вадим Баян придерживался общепринятого взгляда, уже давно утвердившегося в литературе, и наиболее ярко выраженном современным поэту критиком А.Е.Редько: „Главное, чем он (Северянин) „лучится“ – это чисто желудочные переживания“.                                                                                                                   Эти, так называемые „желудочные переживания“ и позволили Вадиму Баяну для увлекательности выдумать вариации Маяковского с содержимым застольного стола, в данном случае с ананасом и шампанским.                                                           У Северянина уже был значительный опыт применения символики в стихотворных текстах. Так, в датированном 1912 годом стихотворении „Мороженое из сирени“ он предупреждал читателя, что в этом случае сирень не цветок, а „Сирень – сладострастья эмблема“.                                                                                                       В Москве в Настасьинском переулке с конца 1917 года около полугода существовало кафе поэтов. Однажды там появился Игорь Северянин. Об этом посещении остались воспоминания поэта Сергея Спасского и артиста Н.Н.Захарова-Мэнского, завсегдатая кафе.                                                          Спасский пишет: “ Однажды кафе посетил Северянин. В тот недолгий период он „сочувствовал“ революции и разразился антивоенными стихами. Это не помешало ему вскоре перекочевать за границу и навсегда порвать с российской действительностью. Но тогда пожинал он здесь последние лавры, призывая к братанию и миру. В военной гимнастерке, в солдатских сапогах, он прибыл обрюзглый и надменный. Его сопровождала жена – „тринадцатая“ и, значит последняя“. Заикающийся, взлохмаченный ученик, именовавшийся почему-то „Перунчиком“. И еще какие-то персонажи. Всю компанию усадили за столиком на эстраде. Маяковский поглядывал на них искоса. Он попросил Северянина почитать. Северянин пустил вперед „Перунчика“. Тот долго представлялся публике. Читал стихи Фофанова и Северянина, посвященные ему самому. ( … ) Опустившийся, диковатый и нетрезвый, читал он неинтересно и вяло. Был пьян и сам Северянин. Мутно смотря поверх присутствующих в пространство, выпевал въевшийся в уши мотив. Казалось он не воспринимает ничего, механически выбрасывая хлесткие фразы. Вдруг покачивался, будто вот упадет. Нет, кончил. И, не сказав ни слова прозой, выбрался из кафе со всей компанией“.                                                           Память Захарова-Мэнского сохранила другую картину: „Целый вечер кафе посвятило посетившему его Игорю Северянину, которого усадили на эстраде, киты чевствовали речами, стихами, пением, музыкой, явствами и молодыми поэтами, на что Игорь Васильевич отвечал целым рядом ярких стихотворений“.                            Так и останется тайной какой из рассказов правдив.                                            Несравненно плодовитым популяризатором Игоря Северянина в послевоенные годы был поэт и литературовед Юрий Шумаков (1914-1997). От немцев и профашистски настроенных эстонцев он вместе с родителями бежал из Эстонии в глубь России. Там, по слухам, за непристойный анекдот в адрес Советской власти, был осужден. Фундаментальным последствием этого события стало непоколебимое понимание им, что с властью не спорят, а содействуют ей. Поэтому образ Северянина в его работах принял коньюктурный характер в зависимости от лозунгов, господствующих на дворе. Так в пору, когда в Союзе имя Сергея Есенина стало повторяться в ряду выдающихся поэтов, Северянин по Шумакову благоговел перед ним, называя „гордостью русского народа“. В действительности отношение Северянина к Есенину выражено в его письме к графине Карузо от 12.061931 г.:“Есенина лично не знал, творчество его нахожу слабым, беспомощным. Одарение было. Терпеть не могу Есенина, никогда книг в руки не беру после неоднократных попыток вчитаться. Он несомненно раздут“                                                                     С развалом Советского Союза возросла роль и популярность церкви. Поэтому Северянин по Шумакову в брошюре „Колокола мне шлют привет“ (Таллинн, 1991) стал церковным (не путать с понятием „верующий“) человеком.                     Воспитанный в религиозных традициях Северянин действительно называл себя „религиозным человеком“, утверждая, что „без Бога нет жизни, нет поэзии, нет музыки, нет любви“. Но религия в жизни Северянина имела определенные рамки и формы. Он писал: „… я в церкви почти никогда не бываю и молюсь большей частью дома. Но и молитвы мои не только общепринятые, – я часто молюсь стихами“.     Сохранились воспоминаия и письма близких Северянину людей о его первом приезде в университетский город Тарту. Там, в актовом зале Тартуского университета Северянин читал свои стихи. Вот как об этом рассказывает близкий знакомый поэта преподаватель университета Вальмар Адамс (1899-1993): „Блещет огнями аула – актовый зал старинного университета. ( … ) Перерыв, Игорь Северянин стоит среди почитателей, снисходительно выслушивая их комплименты, принимает цветы. Этот высокий, в долгополом, черном сюртуке человек с лицом цыганского барона привлекает к себе все взоры. Борис Правдин, лектор университета, лингвист, поэт, представляет Игорю Северянину его поклонников.( … ) Фелисса Круут, жена Северянина, скромная, чем-то напоминающая амазонку, дочь тойлаского рыбака, не сводит с поэта глаз, отливающих серо-стальным блеском морской волны“.                                                                                                                      А вот упомянутый Адамсом Борис Правдин в письме к Ирине Борман пишет: “ … Я познакомился с И(горем) В(асильевичем) во время его поэзоконцерта в актовом зале университета (он приезжал тогда еще с Марией Васильевной, которой посвящен „Тост безответный“).                                                                                          Речь идет о Марии Васильевне Волнянской, гражданской жене Северянина с 1915 года.                                                                                                                                           К счастью, существует в этом случае достаточно материалов, чтобы убедиться, что Адамс ошибся. Фелисса Круут вместе с Северяниным впервые появилась в Тарту двумя годами позже, в декабре 1921 г., где состоялось их бракосочетание. Особенно плодовитыми на небылицы, связанные с именем Игоря Северянина, оказались некоторые современники наших дней, конца XX века.                                     Так, некий Михаил Петров решил видоизменить дон-жуанский список Игоря Северянина, обозначенный им в поэме „Падучая стремнина“. Видимо не дошел до него голос поэта, где он с надеждой восклицал: „Потомки! Свою личную жизнь я делал сам и в мужских соавторах не нуждался!“                                                       Незадолго до начала русско-японской войны Игорь Северянин, рассорившись с отцом, служившим к тому времени в одном из дальневосточных пароходств, возвращается в Петербург. На почве юношеского патриотизма он в течение 1904-1905 гг. написал ряд стихотворений о доблестной борьбе русских кораблей дальневосточной эскадры с японцами, в том числе стихотворение „Гибель Рюрика“. Материал для своих стихотворений молодой поэт черпал из газет, которые ради сенсации не останавливались перед искажением действительности. Такой уткой было сообщение газет, что якобы адмирал Старк, командующий флотилией, устроил бал в честь своей жены Марии. Северянин принял это сообщение за достоверный факт и отразил его в стихотворении:                                                                               Он спит теперь, герой, сном вечности объят,                                                                   И имя Рюрика звучит бессмертной славой.                                                                        Не далее ж того, как год тому назад                                                                                    Он пышный бал давал, красавец величавый.                                                      Составители академического сборника Северянина („Громокипящий кубок“, „Ананасы в шампанском“, „Соловей“, „Классическик розы“; Москва. Наука. 2004) Вера Терехина и Наталья Шубникова-Гусева эту газетную утку представили как факт, якобы происшедший на глазах у поэта да еще и на борту корабля.        Валентин Пикуль в своем романе „Крейсера“ так отозвался о злополучном бале: „Клевета о „дне Марии“, давно разоблаченная очевидцами и историками, уютно пригрелась в литературе, кочуя по книгам как выигрышный момент для обострения сюжета“.                                                                                                               Многочисленные исследователи и популяризаторы творчества Северянина его решение остаться в Эстонии (после эмиграции в 1918 г.) связывают с именем его жены Фелиссы Круут, что соответствует истине на самом деле. Первым, кто под это решение поэта подвел политическую подоплеку оказался опять Михаил Петров. В статье „Принцесса с эстонской мызы“ („Молодежь Эстонии“, Таллинн, 1999, №111, 15 мая) Петров, рассказывая о зверствах большевиков, обосновывает ими решение поэта: „Возвращение в Россию потеряло для Игоря-Северянина всякий смысл, и он принял эстонское гражданство“. А дальше, как испокон веку говорится: „На всякого враля по семи ахальщиков“. Семь я не знаю, но с писаниями одного, Льва Шапиро, пришлось познакомиться. В газетной статье „То особое море. Игорь Северянин – эмигрант или дачник“ („Панорама“, США, Лос_Анжелес, 2000. №993, 19-25 апреля) Шапиро пишет: „Когда стало ясно, что большевики устояли в России, Игорь Северянин в 1921 году принял эстонское гражданство“. Мне остается сказать, что причина такого решения Северянина более прозаична: его невеста Фелисса Круут пошла под венец на втором месяце беремености и эстонское гражданство сулило некоторые материальные преимущества и относительную свободу перемещения по Европе.

Поэтому читателю, решившемуся пуститься по жизненной дороге Игоря Северянина, нужно быть осмотрительным: вдоль ухоженной дорожки слева и справа зияют небольшие выемки и мутноватые лужи.

Schreibe einen Kommentar