П Л Е В Е Л Ы

Нельзя сказать, что современники Игоря Северянина, собратья по письму и критики, или просто любители поэзии, или лично знавшие его люди, оставили мало воспоминаний о гремевшем тогда на литературных подмостках и литературном рынке поэте. По разным причинам некоторые из этих воспоминаний, мягко выражаясь, не всегда отражают действительные события. Выявить часть из этих несоответствий, чтобы очистить зерна от плевел, задача настоящей статьи.     Абсолютным нагромождением выдуманных историй, истоки которых, повидимому, заложены в семейных преданиях и жизненных фактах из детства автора, являются воспоминания двоюродного племянника Северянина Георгия Журова (1905-1988). Эти воспоминания рассказывают о пребывании поэта в имении дяди Северянина Михаила Лотарева, расположенного у реки Суда. Вследствие значительной разницы в возрасте и известному к настоящему времени периоду пребывания Северянина в этом имении личная встреча автора и поэта там в осознанном возрасте исключена.

1913 год – вершина литературного успеха Северянина. В конце 1912 года он познакомился у Федора Сологуба с актрисой Лидией Рындиной (1883-1964), приехавшей из Москвы в Петербург. Сравнительно скоротечный роман этих молодых людей зафиксирован в творчестве поэта тремя стихотворениями с посвящениями Рындиной. Ей же посвящен второй стихотворный сборник поэта „Златолира“. Сохранился „Дневник“ Рындиной, где в тексте, обозначенном числом “ 23 февраля – среда“ есть такие слова: „… и его звучный голос чарует меня, а его талант влечет, и я дарю ему себя на короткий срок …“ Среди указанных трех стихотворений одно, „Качалка грезерки“, было написано до знакомства с Рындиной, адресовано другой женщине, и она, в отличие от прагматичной Рындиной, по мнению поэта, действительно была мечтательницей. „Дневник“ Рындиной был опубликован лишь в 2004 году, а в 1961 году она сама опубликовала свои скупые воспоминания о поэте, в которых их взаимоотношения обозначены обтекаемо, как „очень дружеские“. В остальном: равнодушный рассказ о том, как ее муж Сергей Кречетов (1878-1936) издал первый сборник Северянина „Громокипящий кубок“. Воспоминания Рындиной, опубликованные в Мюнхене в журнале „Мосты“ – это отдельные фразы из многостраничной повести. Вырванным страницам предстояло умертвить многие жизненные реалии поэта и затушевать его стихи и авторские посвящения. К счастью, сохранился „Дневник“ Рындиной и письма поэта к ней.        В конце 1913 года усилиями Игоря Северянина было организовано турне поэтов, примыкавших к новому литературному направлению под названием „Футуризм“, по югу России.                                                                                                                       Реально в нем учавствовали Игорь Северянин, Владимир Маяковский, Давид Бурлюк и Вадим Баян (псевд., наст. имя Сидоров Владимир Иванович), по совместительству непосредственный организатор финансового обеспечения поэтического турне. Вадим Баян оставил свои воспоминания об этом турне, написанные в 1957-1958 годах. В одной из глав этих воспоминаний рассказывается о вечере местной богемы Симферополя в доме матери автора и об эпизоде, приведшим Северянина к написанию его популярного стихотворения „Увертюра“ („Ананасы в шампанском“). Процитируем Баяна: „За столом Маяковский сидел рядом с моей сестрой – поэтессой Марией Калмыковой. ( … ) Варьируя и комбинируя кушанья, он надел на фруктовый ножичек кусочек ананаса и, окунув его в шампанское, попробовал. Комбинация пришлась ему по вкусу. Он немедленно предложил своей даме повторить его опыт и восторженно обратился к Северянину: „Игорь Васильевич, попробуйте ананасы в шампанском, удивительно вкусно!“ Северянин тут же симпровизировал четыре строчки, игриво напевая их своей даме:

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!                                               Удивительно вкусно, искристо, остро!                                                                          Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!                           Вдохновляюсь порывно“ И берусь за перо!“

Если бы фантазия Вадима Баяна хоть сколько- нибудь опиралась на реальность, он потрудился бы  открыть стихотворный сборник поэта „Ананасы в шампанском“ и увидел бы, что эти строки были написаны годом позже. Но более весомым фактором является то обстоятельство, что в данном стихотворении слово „Ананасы“ не несет прямой нагрузки, по смыслу не означает фруктовый плод, а является символом, в соответствии со словарем „языка цветов“, понятия „совершенство“, что мыслится как идеал, как „лучше лучшего“. Это, по существу, гимн шампанскому. Только при таком прочтении фразы „Ананасы в шампанском“ выражения „Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!“ и далее в двух других четверостишиях: „Ананасы в шампанском – это пульс вечеров“, „Ананасы в шампанском! Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка на Марс!“ получают смысловое содержание, обнажая необыкновенно дерзкую фантазию человека под влиянием алькогольного стимулятора.                                                                                Но  Вадим Баян придерживался общепринятого взгляда, уже давно утвердившегося в литературе, и наиболее ярко выраженном современным поэту критиком А.Е.Редько: „Главное, чем он (Северянин) „лучится“ – это чисто желудочные переживания“.                                                                                                                   Эти, так называемые „желудочные переживания“ и позволили Вадиму Баяну для увлекательности выдумать вариации Маяковского с содержимым застольного стола, в данном случае с ананасом и шампанским.                                                           У Северянина уже был значительный опыт применения символики в стихотворных текстах. Так, в датированном 1912 годом стихотворении „Мороженое из сирени“ он предупреждал читателя, что в этом случае сирень не цветок, а „Сирень – сладострастья эмблема“.                                                                                                       В Москве в Настасьинском переулке с конца 1917 года около полугода существовало кафе поэтов. Однажды там появился Игорь Северянин. Об этом посещении остались воспоминания поэта Сергея Спасского и артиста Н.Н.Захарова-Мэнского, завсегдатая кафе.                                                          Спасский пишет: “ Однажды кафе посетил Северянин. В тот недолгий период он „сочувствовал“ революции и разразился антивоенными стихами. Это не помешало ему вскоре перекочевать за границу и навсегда порвать с российской действительностью. Но тогда пожинал он здесь последние лавры, призывая к братанию и миру. В военной гимнастерке, в солдатских сапогах, он прибыл обрюзглый и надменный. Его сопровождала жена – „тринадцатая“ и, значит последняя“. Заикающийся, взлохмаченный ученик, именовавшийся почему-то „Перунчиком“. И еще какие-то персонажи. Всю компанию усадили за столиком на эстраде. Маяковский поглядывал на них искоса. Он попросил Северянина почитать. Северянин пустил вперед „Перунчика“. Тот долго представлялся публике. Читал стихи Фофанова и Северянина, посвященные ему самому. ( … ) Опустившийся, диковатый и нетрезвый, читал он неинтересно и вяло. Был пьян и сам Северянин. Мутно смотря поверх присутствующих в пространство, выпевал въевшийся в уши мотив. Казалось он не воспринимает ничего, механически выбрасывая хлесткие фразы. Вдруг покачивался, будто вот упадет. Нет, кончил. И, не сказав ни слова прозой, выбрался из кафе со всей компанией“.                                                           Память Захарова-Мэнского сохранила другую картину: „Целый вечер кафе посвятило посетившему его Игорю Северянину, которого усадили на эстраде, киты чевствовали речами, стихами, пением, музыкой, явствами и молодыми поэтами, на что Игорь Васильевич отвечал целым рядом ярких стихотворений“.                            Так и останется тайной какой из рассказов правдив.                                            Несравненно плодовитым популяризатором Игоря Северянина в послевоенные годы был поэт и литературовед Юрий Шумаков (1914-1997). От немцев и профашистски настроенных эстонцев он вместе с родителями бежал из Эстонии в глубь России. Там, по слухам, за непристойный анекдот в адрес Советской власти, был осужден. Фундаментальным последствием этого события стало непоколебимое понимание им, что с властью не спорят, а содействуют ей. Поэтому образ Северянина в его работах принял коньюктурный характер в зависимости от лозунгов, господствующих на дворе. Так в пору, когда в Союзе имя Сергея Есенина стало повторяться в ряду выдающихся поэтов, Северянин по Шумакову благоговел перед ним, называя „гордостью русского народа“. В действительности отношение Северянина к Есенину выражено в его письме к графине Карузо от 12.061931 г.:“Есенина лично не знал, творчество его нахожу слабым, беспомощным. Одарение было. Терпеть не могу Есенина, никогда книг в руки не беру после неоднократных попыток вчитаться. Он несомненно раздут“                                                                     С развалом Советского Союза возросла роль и популярность церкви. Поэтому Северянин по Шумакову в брошюре „Колокола мне шлют привет“ (Таллинн, 1991) стал церковным (не путать с понятием „верующий“) человеком.                     Воспитанный в религиозных традициях Северянин действительно называл себя „религиозным человеком“, утверждая, что „без Бога нет жизни, нет поэзии, нет музыки, нет любви“. Но религия в жизни Северянина имела определенные рамки и формы. Он писал: „… я в церкви почти никогда не бываю и молюсь большей частью дома. Но и молитвы мои не только общепринятые, – я часто молюсь стихами“.     Сохранились воспоминаия и письма близких Северянину людей о его первом приезде в университетский город Тарту. Там, в актовом зале Тартуского университета Северянин читал свои стихи. Вот как об этом рассказывает близкий знакомый поэта преподаватель университета Вальмар Адамс (1899-1993): „Блещет огнями аула – актовый зал старинного университета. ( … ) Перерыв, Игорь Северянин стоит среди почитателей, снисходительно выслушивая их комплименты, принимает цветы. Этот высокий, в долгополом, черном сюртуке человек с лицом цыганского барона привлекает к себе все взоры. Борис Правдин, лектор университета, лингвист, поэт, представляет Игорю Северянину его поклонников.( … ) Фелисса Круут, жена Северянина, скромная, чем-то напоминающая амазонку, дочь тойлаского рыбака, не сводит с поэта глаз, отливающих серо-стальным блеском морской волны“.                                                                                                                      А вот упомянутый Адамсом Борис Правдин в письме к Ирине Борман пишет: “ … Я познакомился с И(горем) В(асильевичем) во время его поэзоконцерта в актовом зале университета (он приезжал тогда еще с Марией Васильевной, которой посвящен „Тост безответный“).                                                                                          Речь идет о Марии Васильевне Волнянской, гражданской жене Северянина с 1915 года.                                                                                                                                           К счастью, существует в этом случае достаточно материалов, чтобы убедиться, что Адамс ошибся. Фелисса Круут вместе с Северяниным впервые появилась в Тарту двумя годами позже, в декабре 1921 г., где состоялось их бракосочетание. Особенно плодовитыми на небылицы, связанные с именем Игоря Северянина, оказались некоторые современники наших дней, конца XX века.                                     Так, некий Михаил Петров решил видоизменить дон-жуанский список Игоря Северянина, обозначенный им в поэме „Падучая стремнина“. Видимо не дошел до него голос поэта, где он с надеждой восклицал: „Потомки! Свою личную жизнь я делал сам и в мужских соавторах не нуждался!“                                                       Незадолго до начала русско-японской войны Игорь Северянин, рассорившись с отцом, служившим к тому времени в одном из дальневосточных пароходств, возвращается в Петербург. На почве юношеского патриотизма он в течение 1904-1905 гг. написал ряд стихотворений о доблестной борьбе русских кораблей дальневосточной эскадры с японцами, в том числе стихотворение „Гибель Рюрика“. Материал для своих стихотворений молодой поэт черпал из газет, которые ради сенсации не останавливались перед искажением действительности. Такой уткой было сообщение газет, что якобы адмирал Старк, командующий флотилией, устроил бал в честь своей жены Марии. Северянин принял это сообщение за достоверный факт и отразил его в стихотворении:                                                                               Он спит теперь, герой, сном вечности объят,                                                                   И имя Рюрика звучит бессмертной славой.                                                                        Не далее ж того, как год тому назад                                                                                    Он пышный бал давал, красавец величавый.                                                      Составители академического сборника Северянина („Громокипящий кубок“, „Ананасы в шампанском“, „Соловей“, „Классическик розы“; Москва. Наука. 2004) Вера Терехина и Наталья Шубникова-Гусева эту газетную утку представили как факт, якобы происшедший на глазах у поэта да еще и на борту корабля.        Валентин Пикуль в своем романе „Крейсера“ так отозвался о злополучном бале: „Клевета о „дне Марии“, давно разоблаченная очевидцами и историками, уютно пригрелась в литературе, кочуя по книгам как выигрышный момент для обострения сюжета“.                                                                                                               Многочисленные исследователи и популяризаторы творчества Северянина его решение остаться в Эстонии (после эмиграции в 1918 г.) связывают с именем его жены Фелиссы Круут, что соответствует истине на самом деле. Первым, кто под это решение поэта подвел политическую подоплеку оказался опять Михаил Петров. В статье „Принцесса с эстонской мызы“ („Молодежь Эстонии“, Таллинн, 1999, №111, 15 мая) Петров, рассказывая о зверствах большевиков, обосновывает ими решение поэта: „Возвращение в Россию потеряло для Игоря-Северянина всякий смысл, и он принял эстонское гражданство“. А дальше, как испокон веку говорится: „На всякого враля по семи ахальщиков“. Семь я не знаю, но с писаниями одного, Льва Шапиро, пришлось познакомиться. В газетной статье „То особое море. Игорь Северянин – эмигрант или дачник“ („Панорама“, США, Лос_Анжелес, 2000. №993, 19-25 апреля) Шапиро пишет: „Когда стало ясно, что большевики устояли в России, Игорь Северянин в 1921 году принял эстонское гражданство“. Мне остается сказать, что причина такого решения Северянина более прозаична: его невеста Фелисса Круут пошла под венец на втором месяце беремености и эстонское гражданство сулило некоторые материальные преимущества и относительную свободу перемещения по Европе.

Поэтому читателю, решившемуся пуститься по жизненной дороге Игоря Северянина, нужно быть осмотрительным: вдоль ухоженной дорожки слева и справа зияют небольшие выемки и мутноватые лужи.

П И С Ь М А

Зигмунд Фрейд когда- то произнес: „Чтобы сказать правду надо иметь мужество“. Я не отношу себя к мужественным людям и мне пришлось полтора десятилетия накапливать это качество, чтобы выступить против устоявшегося мнения. И теперь я это делаю …

П Р Е Д И С Т О Р И Я   В О П Р О С А                                                                              В конце восьмидесятых годов родственники жены Игоря Северянина  Фелиссы Круут передали в тартуский Литературный музей комплект писем поэта к жене периода1936-1938гг. .                                                                                                             В начале 1935 г. у Игоря Северянина начался новый любовный роман с таллиннской учительницей Верой Коренди. Это привело к окончательному разрыву давно уже переживавших кризис семейных отношений между Северяниным и Круут. В начале февраля Северянин покинул Тойла, место совместного проживания с Круут и переехал в небольшую деревеньку Пюхайыги в 3 км от Тойла.                                Первое нвиболее раннеее письмо из депонированных датировано 8 марта 1935 г. Судя по его содержанию, между супругами более месяца контакта не было. Это и многие по датировке последующие письма одним из центральных мотивов имеют просьбы поэта о прощении, заверения о любви к жене и желании вернуться домой. Вера Коренди в письме к администрации музея настаивала на изъятии этих писем из фондов, мотивируя это тем, что письма представляют из себя мистификацию, написаны с целью облегчить напряжение психического состояния жены поэта, вызванное его уходом, а также уменьшить давление семьи Круут на взаимоотношения во вновь образовавшейся семье. По словам Коренди Северянин сознательно ориентировал текст своих писем для безопасности Коренди.    Впервые публично о существовании этих писем заявил Юрий Шумаков в брошюрке „Пристать бы мне к родному берегу“ (Таллинн, 1992). Оставим в стороне мотивы этого шага Шумакова, они подробно освещены в моем эссе „И мертвые имеют право на правду“. Несмотря на отрицательное отношение в последний период своей жизни Шумакова к Михаилу Петрову, именно он оказался достойным наследником первого в этом деле и опубликовал в своей книге „Дон-Жуанский список Игоря-Северянина“ (Таллинн, 2002) выборочно небольшую часть этих писем с купюрами, выдав их за новый „Почтовый роман“ поэта. И, наконец, В.Терехина и Н. Шубникова-Гусева, издав в 2005 г. книгу „Игорь Северянин. Царственный паяц“ (Санкт-Петербург: Росток, 2005) перепечатали письма Северянина к Круут из книги Петрова, правда,отстранившись от выдуманного им „Почтового романа“. Тем не менее, 3-тысячный тираж книги с опубликованными, по существу без комментариев, письмами принесли читателю только буквальный текст, скрыв подтекст.                При многократном прочтении этих писем меня всегда преследовали вопросы: Почему Северянин не нашел никаких добрых слов в адрес Веры Коренди? Почему по ее адресу из письма в письмо извергались только оскорбительные и унижающие слова? И, наконец, почему, когда Северянин окончательно порвал с Круут, полностью сменился его лексикон , и Вера Коренди стала женщиной „заслуживающей глубочайшего уважения“?                                                                       В некрологе на смерть Веры Коренди есть иакие слова: „Ей выпали не слава и блеск жены популярнейшего поэта России, а самые трудные и самые больные годы его заката“. И это горькая правда … Так почему в этих, и я должен оговориться, только в этих письмах такая жалящая неблагодарность?                                                                                                                    Я хочу попробовать проверить утверждение Веры Коренди и для этого верну часть этих писем во время их написания, сравнивая их с другими письмами поэта, его стихами, воспоминаниями современников, текущими событиями того времени.     Для испытания выберем письма, опубликованные Петровым, заранее зная, что характер его выборки и продуманно сделанные им купюры направлены на создание „Почтового романа“.                                                                                                           Наш рассказ следует еще предверить несколькими соображениями о состоянии семейных отношений Игоря Северянина и Фелиссы Круут. За 14 лет совместной жизни Фелиссе Круут пришлось пережить многочисленные любовные романы своего мужа, порой принимавших даже демонстративный и скандальный характер, унижавший ее, как это было в 1933 г. в Кишиневе в истории с Шей де Вандт. Она стойко переносила все эти невзгоды, творящиеся даже рядом с их домом в Тойла, где любовницей поэта стала их общая близкая знакомая Евдокия Штранделл. Судя по письмам Северянина к Софии Карузо семейные отношения уже длительное время переживали кризис, носили формальный характер: общий бюджет, сын, внешняя представительность. Когда Северянин увлекся Верой Коренди, Фелисса Круут впервые проявила твердость, идя на разрыв с мужем и ограничивая свои с ним взаимоотношения в основном материальными вопросами. Столь необычное поведение ее, на мой взгляд, связано с тем, что после возвращения из Таллинна, где она год работала, у нее постепенно начался роман с местным рыбаком Ади Милли. Об этом Северянин знал и написал своей знакомой в Белграде Татьяне Хлытчиевой в 1938 году.                                                                                                    Такова предистория вопроса.

                           ————————————   .    ———————————-

Судя по первому письму от 8 марта 1935 г., которое Петров приводит с купюрами, в начале месяца Фелисса Круут решила поговорить с мужем и послала к нему нарочного. Северянин пришел в Тойла на день позже и не один, а с Верой Коренди, которая уже две недели жила с ним в Пюхайыги. Оскорбленная Фелисса Михайловна отказалась с ним говорить. А дальше … а дальше в письме одни извинения и мольбы о прощении.

                            ——————————   .   —————————————

13 марта Северянин покидает Пюхайыги и в этот же день переезжает в Таллинн к Вере Коренди. На следующий день он отправляет Круут письмо с просьбой разрешить ему вернуться домой. В этом письме, обращаясь к жене, он пишет: „….душа моя полна к тебе такой животворящей благодарности, такой нежной и ласковой любви, такого скорбного и божественного света, что уже это-то ты, чуткая и праведная, наверняка, поймешь и не отвергнешь“ Согласитесь, дорогой Читатель, пронзительные слова! Так, наверное, говорят только поэты.                                       Есть в этом письме и такое признание: „Мне стоило большого труда не вернуться вчера со станции, чтобы молить тебя, милосердная …“ Но Северянин не вернулся, а 18 марта в Таллинне он написал стихотворение „Моя любовь к тебе вне срока“, обращенное к Вере Коренди, в котором клялся:

Я знаю, рано или поздно                                                                                                   Мы две судьбы в одну сольем.

Что это: предательское заигрывание с двумя жешщинами:

                                      —————————————-   .   ————————————-

20 марта Северянин из Таллинна отправляет жене слезное письмо с просьбой о встрече, добавляя, что он болен, что у него температура 38 С и что он с трудом  „встал с постели“, чтобы написать эти строки.                                                                 А днем раньше, 19 марта, Северянин в бодром письме приглашает к себе Ирину Борман, тоже не чужого человека в его любовных похождениях. Стоит привести это письмо: „Милая Ирина Константиновна, неуловимейшая!! А не зайдете ли Вы сегодня, во вторник, к 8-9 час. веч.? Завтра я уеду, имейте в виду. А повидаться бы нам было нужно. Не правда ли, дитятко? – Руку! Игорь.- 19.III.1935г.“                        Кто, прочитав это письмо, мог бы представить себе, что за ночь у Северянина резко поднимется температура и он настолько ослабееет, что с трудом встанет с постели?

                   ——————————————–   .   —————————————

1 августа Северянин из Пюхайыги, где он отдыхает с Верой Коренди и ее дочерью от первого брака, пишет письмо Фелиссе Круут в Таллинн, куда она уехала еще в начале апреля и где устроилась на работу.                                                             Северянин использует день рождения сына и вместе с поздравлением пытается убедить жену, что с Верой Коренди ему не по пути: „Но мне с нею не по пути, и это по многим причинам. Я страдаю от одиночества духовного, от отсутствия поэзии и тонких людей. Неприятности бывают частые и крупные. Это лето вычеркнуто из моейжизни“.                                                                                                                                         О жизни Северянина летом 1935 года в Пюхайыги сохранились два вида свидетельств: это стихи и письма самого поэта и написанные значительно позже воспоминания Веры Коренди.                                                                                               Одно из стихотворений этого периода посвящено жене: впервые в столь резкой форме прозвучало возмущение ее холодностью и беспощадностью – „О, сколько скобческого холода! / Без проблесков весны зима!“ и „Бескрыл и низок сердца лет.“                                                                                                                                         В это же время он делает решительный, трудный для него шаг: сообщает своей почитательнице и финансовой покровительнице Августе Барановой о разрыве с Фелиссой Круут. Августа Баранова, с которой Северянин был знаком еще со времен дореволюционных, принимала в эмиграции самое активное участие в финансовой помощи его семье. А теперь он сообщает, что эта семья распалась, правда без объяснения причин.                                                                                                              Вера Коренди вспоминает: „Жизнь в Пюхайыги текла тихо и мирно. Конечно, были и тяжкие минуты, когда „эти люди“ снова и снова вторгались в нашу жизнь. Но я поддерживала всеми силами бодрость духа в семье, отгоняя злые флюиды, не давая отравить наши души“.                                                                                              Здесь же произошло еще одно знаменательное событие: во вновь образовавшуюся семью возвратилась престарелая няня Северянина, видимо, покинувшая его, когда он женился на Фелиссе Круут.                                                                                           Пройдет еще четыре месяца. Северянин вместе с Верой Коренди будет встречать Новый год на озере Ульясте и здесь напишет стихотворение „Клавесины“, обращенное к своей новой подруге. Мне кажется, что это стихотворение и есть расшифровка северянинского понятия „тонкие люди“.                                                 Трудно, скорее невозможно, согласовать текст письма к жене с приведенными реалиями. Все чаще я склоняюсь к мнению, что письма Северянина к жене неискренни, не отражают реальности и зачастую искусственны.                                  Нет, не просто было почти пятидесятилетнему поэту отказаться от прошлой жизни, своих, уже устоявшихся привычек и бытовых условий. Он испытывал сильные переживания за свою жену, впервые ставшую за станок на шелковой фабрике и не привыкшую к этим жутким условиям работы, терявшую здоровье и сильно похудевшую. Об этом он открыто написал Софии Карузо, поздравляя с Новым годом, однако скрыв от нее, что сам справляет Новый год с Верой Коренди на озере Ульясте. И здесь он написал пронзительное стихотворение „На льду“ (5.01.1936), обращенное к своей новой подруге:

О, девочка, постой, повремени:                                                                                           Еще настанут радостные дни!                                                                                           Как озера влекущая вода                                                                                            Весной освободится ото льда                                           ……………………………………………..                                                                                                Так мы избавимся от наших бед                                                                                           И будет нами жизни гимн пропет.

      ——————————————–   .   —————————————-

В середине апреля  1936 г. Северянин вновь оказался на озере Ульясте, теперь уже один: Вера Коренди работала. К этому времени, не выдержав невыносимых для нее условий труда и заболев, Фелисса Круут возвратилась в Тойла.                                                                                                                                       В письмах к жене от 19 и 23 апреля Северянин опять кается в своих грехах и нечленораздельно пытается объяснить почему вновь на встречу с ней пришел с Верой Коренди, неожиданно приехавшей к нему. Жена его прогнала и теперь он пишет, что избил свою подругу за приезд и обещает передать жене крупную сумму денег.

————————————–   .   ————————————–

В письме от 7 октября 1936 г. г. Северянин сообщает жене, что он все еще болен, о чем он писал ей еще в письме от 29 сентября. Между прочим сообщает, что раза два вышел. Видимо один из этих разов – это совместное с Верой Коренди присутствие на концерте пианиста Николая Орлова. На следующий день он под свежим впечатлением написал сонет „Николай Орлов“. Вера Коренди в своих воспоминаниях говорит о том, что Николай Орлов был гостем у них дома. Обо всем этом Северянин, естественно, жене не сообщает, зато в избытке бытовые новости, слухи и обещание привезти „вещи и … сюрпризы!“

                ——————————————-   .   ————————————–

Ключ к комментарию письма от 2 января 1937 г., где Северянин поздравляет жену с днем рождения ( 4 января), бесконечно кается перед женой и в преувеличенно раздраженной форме отзывается о няне Марье и Вере Коренди, находится в следующем письме от 10 января 1937 г., которое Петров публикует с большими купюрами. Северянин сообщает, что ходил на вокзал встречать приехавшего из Тойла сына Вакха, и тот ему рассказал о дорогих подарках ко дню рождения, которые Фелисса Михайловна получила от Евдокии Штранделл и Ади МИлли. Ади Милли – это как раз тот человек, о котором Северянин в конце 1938 г. в письме к Татьяне Хлытчиевой напишет: „Да и Ф(елисса) М(ихайловна) не очень-то печалится моему уходу: у нее появился друг в лице местного рыбака, который моложе ее лет на 10“. В будущем друг Ади Милли сменит свой статус и станет гражданским мужем.                                                                                                                                   Как мужу, мне казалось, Северянину следовало хотя бы смутиться, еще лучше возмутиться, подарком любовника жены, а он пишет: „Я очень порадовался Фикушок за тебя“. А ведь Арсений Формаков писал, что Северянин был очень ревнивым мужем.                                                                                                             Впрочем это замечание относится к двадцатым годам, а в этом случае дальнейшие комментарии излишни.

                      ————————————-   .   ————————————–

Письма от 18 января и 18 февраля 1937 г. рассказывают о внутренних событиях в семье Коренди с уклоном нелицеприятной критики в адрес Веры Коренди и ее семьи; о голоде, который испытывает Северянин, потому что зависит от „счета в лавке“ Веры Коренди; жалобы, повторяющиеся почти из письма в письмо, на свое здоровье.

                    ————————————   .   ——————————————–

Затруднительно комментировать следующие опубликованные Петровым письма поэта к жене, если не ознакомиться с текстом предшествующего им письма Северянина к Августе Барановой от 14 сентября 1937 г. Мне кажется, что Петров в своем „Почтовом романе“ сознательно его опустил, хотя опубликовал отрывок из письма Лидии Рыковой к Фелиссе Круут об избиении Северяниным Веры Коренди . Я приведу из него только выдержки, относящиеся к треугольнику: Северянин, Коренди, Круут. Северянин пишет Барановой: „Надо еще Вам сказать, что полтора года ( с 9-го апр. 1936 по сент. 1937) я безработный, содержал на свой (откуда-то доставал!..) счет Феллиссу Мих. в Тойле: она, прослужив год перед этим на заводе, заболела злокачественным воспалением почек, и вот теперь полуинвалид, т.к. до сих пор не может поднимать тяжестей и промочить ног. Все свои случайно получаемые гроши я отдавал ей лично и даже ухитрялся иногда покупать ей туфли, чулки и покрыть сгнившую на лачуге крышу возобновить! Большего, дорогая, от меня, думаю, и требовать было нельзя: ведь все эти траты – явный ущерб для нашей с Верочкой жизни. Не надо забывать, что она грошовое жалованье получает, имеет от мужа пятилетнюю дочь и живет не в деревне дешевой, как Ф(елисса) М(ихайловна), а в  г о р о д е, что далеко не одно и то же. Верочка безропотно переносит все невзгоды и бывали случаи, когда она из  с в о и х  денег помогала через меня Ф(елиссе) М(ихайловне), которая, к слову сказать, ненавидит ее  (за что, спрашивается?!) бешеной ненавистью и знать ее не хочет, не будучи  даже с ней знакома. А вся вина, все преступленье Верочки, заключается, видимо, в том, что она русская женщина делится последним ( и с какою, надо видеть, радостью!) с русским поэтом, оберегая его по возможности от меркантильных забот и дрязг уродливой за последнее время жизни!“                                                                 Рассказывая о требовании своей жены средств на образование сына, он добавляет: „Так или иначе, Ф(елисса) М9ихайловна) неистовствует и ставит меня в невозможное положение, обрекая на добывание денег. А иначе угрожает с собою покончить и т.д.“

                       —————————————–   .   ———————————–

В письмах от 14 января, 18 марта, 14 ноября 1938 г., приводимых Петровым, выражение любви к жене принимает спокойный, почти повествовательный характер, попрежнему плохо говорится о Вере Кореди и ее семье, многократно повторяется тема чудовищно плохой жизни поэта, но главной темой этих писем становятся деньги, их бухгалтерский учет и отчет до мелкой монеты.

                       —————————————–   .   ————————————-

Я не могу избавиться от впечатления, что основная масса писем к жене с руганьем и обливанием грязью Веры Коренди и ее семьи, с жалобами на свою тяжкую жизнь и постоянные болезни написаны Северяниным для жаждущих это увидеть и услышать глаз и ушей.                                                                                                                  Следует добавить, что отношение Северянина к Вере Коренди, описанное в письме к Барановой, синхронно с аналогичными описаниями в письмах поэта к Татьяне Хлытчиевой в Белград, Софии Карузо в Брюссель, Георгию Шенгели в Москву, Всеволоду Рождественскому в Ленинград. И, наконец, в небольшом эссе „Игорь Северянин беседует с Игорем Лотаревым о своем 35-летнем юбилее“, опубликованном в таллиннской газете „Вести дня“ (№27, 2 февраля 1940 г.) он публично заявил, что его новая подруга (Вера Коренди) – женщина самоотверженная и заслуживающая глубочайшего уважения. По существу об этом же говорят воспоминания дочери Северянина Валерии Семеновой и учительницы Веры Кругловой, хорошо знавшую Северянина в последние годы его жизни.                 Письма Северянина к жене периода 1935-1938 гг. представляют собой как бы изолированный остров, не имеющий перемычек к материкам, там властвует свой удушливый климат, поэтому два главных его жителя преимущественно больны, предельно расчетливы и мещански духовно наполнены.

Думается, уход Северянина из семьи, где было прожито 14 лет, где рос сын, где было много творческих достижений был для него трагедией, усиливающейся недружелюбием и даже враждебностью семьи Веры Коренди. Твердая, жесткая позиция жены, которая объясняется появлением нового перспективного мужчины и спутника жизни, постепенно помогла Северянину преодолеть, или, по крайней мере, ослабить последствия этой трагедии и обрести смысл в новой жизни.                       Эти письма написаны Северяниным с целью успокоить свою жену, психическое состояние которой было на пределе, и, следовательно, имеют другой подтекст. Поэтому публикация этих писем без соответствующнго комментария вводит читателя в заблуждение и, тем более, не служит интересам литературоведения о поэте.                                                                                                                                          В упоминаемом выше письме к администрации Литературного музея Вера Коренди рассказывает как Северянин открыл ей тайну своей переписки с Фелиссой Круут и просил ее никогда не читать эти письма, обязанные чрезвычайным обстоятельствам. Этот разговор он закончил словами6 „Пусть думают что хотят!“   Я знал ее совсем немного, встречался несколько раз, однажды она была у меня дома на званом обеде. Помнится, когда говорила о Северянине, она редко применяла слово „Игорь“, чаще „Мой поэт“.                                                                  Мне кажется, что вот эти последние слова и есть ключ к пониманию такой благородной тайны как самопожертвование во имя другого.

И мертвые имеют право на правду

Эта история уже более полувека бродит в маске среди людей, не открывая лица своего. То здесь, то там кто-то приглушенно, чуть ли не шепотом, рассказывает ее и от многократного повторения она приелась и приобрела форму слуха, сплетни. А она, эта история, продолжает кочевать и кто-то неизвестный уже произнес фатальную фразу: так будет продолжаться до тех пор, пока не прозвучит правда, пока не будет сброшена маска, пока события лета 1941 года не предстанут в истинном виде.                                                                                                             Время убрало с арены живых свидетелей и нам придется довольствоваться их воспоминаниями. Пусть нашими экскурсоводами в реконструкции этой истории будут: Вера Круглова, жена лечащего врача Игоря Северянина и друг его семьи; Юрий Шумаков, профессиональный литератор и знакомый поэта; Вера Коренди, гражданская жена Северянина в 1935-1941 гг.                                                                    К началу войны Игорь Северянин и его гражданская жена Вера Коренди проживали в дачном поселке Усть-Нарва (Нарва-Йыесуу), что в 14 км от Нарвы. Девятилетняя дочь Веры Коренди от первого брака находилась в Таллинне у бабушки. Известно, что уже в июле 1941 г. больной Северянин начал предпринимать меры по эвакуации своей семьи в глубь России. Сохранилось письмо Северянина (датировано 20 июля 1941 г.) к Всеволоду Рождественскому в Ленинград с просьбой прислать за ним машину. Из письма следует, что эвакуироваться собирались сам поэт, Вера Коренди и ее дочь.                                                                                                                    Первый послевоенный публикатор Северянина в журнале „Огонек“ Б.Смиренский в предисловии к публикации пишет, что с просьбами о помощи поэт обращался также к М.И.Калинину и Алексею Толстому.                                                                                Из письма Игоря Северянина к Всеволоду Рождественскому: “ Деньги давно кончились, даже занять, – здесь негде. Продаем вещи за гроши… ( … ) Верю в Вас почему-то, Всеволод Александрович, и знаю, что, если Вы захотите, – Вы поможете выбраться отсюда. Повторяю, в общих условиях мое сердце не выдержит, и живым я не доберусь… ( … ) Жду ответа: ответьте, пожалуйста, немедленно“.                 Скорее всего ни на одно свое обращение Северянин ответа не получил. Но в десятых числах августа лечащему врачу Северянина Круглову позвонил доктор Хион, исполнявший обязанности комиссара здравохранения эстонского советского правительства, базировавшегося в Нарве. Его интересовали состояние здоровья Северянина и возможности его транспортировки. Доктор Хион получил обстоятельный ответ, из которого следовало, что для эвакуации Северянина необходима оборудованная машина. В тот же день доктор Круглов информировал Северянина о состоявшемся разговоре. Вера Круглова утверждает, что сама лично присутствовала при разговоре своего мужа с доктором Хионом.                                                                                                                                     А в первых числах августа без предупреждения и без объяснения причин в Усть-Нарву из Нарвы приехала семья Шумаковых и поселилась в доме, где проживал Северянин. Семья Шумаковых состояла из матери, отца и сына Юрия. По словам Юрия Шумакова он с отцом ежедневно отправлялись в Нарву, чтобы приобрести выездные документы, так как несмотря на вхождение Эстонии в состав СССР, ее граждане могли пересечь границу только по специальному разрешению, утвержденному органами НКВД. В один из таких маятниковых дней, как вспоминал Юрий Шумаков, ему удалось попасть на прием к Председателю Президиума Верховного Совета ЭССР Барбарусу, с которым он был хорошо знаком, и обрисовать ему бедственное положение Северянина.                                            Через день или два после звонка доктора Хиона, вспоминает Вера Круглова, к ней пришли взволнованные Игорь Северянин и Вера Коренди и сообщили, что семья Шумаковых сегодня рано утром, не попрощавшись, исчезла на перехваченной ими машине, посланной за Северяниным и его семьей. В изложении Юрия Шумакова, отрицавшего факт похищения машины, это звучало так: „Уходили до света. Будить Игоря Васильевича я не решился, даже записочку не успел оставить, думал, поймет…“ Это случилось 14 августа.                                                                   Изложение истории с похищением машины мы закончим словами из воспоминаний Веры Кругловой: „А потом, когда Вера Борисовна вышла в другую комнату, Игорь Васильевич уже спокойно сказал мне такую фразу: „Все равно она бы никуда не поехала“. Это спокойствие просто означало, что Северянин смирился с судьбой, будучи уверенным, что его спутница не эвакуируется без своей дочери, которая была в Таллинне, а он без ее помощи был нежизнеспособен.                                          В октябре 1941 г. Вере Коренди, оставшейся\ без средств в оккупированной немцами Усть-Нарве, по счастливой случайности удается увезти Северянина в Таллинн, где он в декабре 1941 г. умирает.                                                                     Ряд источников утверждает, что после войны среди старожилов Усть-Нарвы упорно бродил слух о похищенной семьей Шумаковых машине, а Михаил Петров объясняет нежелание Союза писателей Эстонии принять в свои ряды Юрия Шумакова жизнестокойстью этого слуха.                                                                                      Наконец, была жива Вера Коренди, как живой укор, как указующий перст, как неумолимая судьба.                                                                                                            После войны, когда Юрий Шумаков, отбыв свой срок в лагере, вернулся в Таллинн, он в лоб столкнулся с этим слухом, теперь уже звучавшем не только в устах Веры Коренди, но и людей, близких к Северянину, например, Ирины Борман и ее брата Михаила Бормана.                                                                                                                 В открытой печати Шумаков этой темы всячески избегал и только в личных разговорах с Михаилом Петровым нехотя приоткрывал покрывала тайн, не рассчитанных на массового читателя. Так к настоящему времени известны три версии его появления в Усть-Нарве, написанные им лично.                                            В широкотиражированном в СССР журнале „Звезда“ (1965, №3) это звучало так: „В начале Великой Отечественной войны на пути следования в эвакуацию я остановился в Нарве. Здесь мне сообщили о том, что Северянин очень плох. Я съездил в Нарва-Йыесуу, где тогда находился поэт. Игорь Васильевич был рад моему приходу.“                                                                                                                       В тиражированной брошюрке „Пристать бы мне к родному берегу…“ (Таллинн, 1992) рассказ о посещении Северянина в Усть-Нарве звучит синхронно с журнальным, если не считать появления новых действующих лиц, как возможных свидетелей: „Перед эвакуацией я заехал в Нарву. Здесь мне сообщили о беспомощном положении Игоря Васильевича. Я отправился в Нарва-Йыесуу со своим приятелем-журналистом Василием Григорьевичем Черствовым. Свидание наше было радостным.“                                                                                                                          И только в доверительном разговоре с Михаилом Петровым прозвучала правда: “ В Усть-Нарву мы (отец, мать и Юрий Шумаков) приехали в первых числах августа. Простите, но точные даты – не моя стихия. Остановились в доме, где жил Игорь Васильевич. Он был болен, полеживал. Мы с отцом целыми днями пропадали в Нарве: хлопотали о получении эвакуационных документов“.                                        Этой темы всячески избегали все исследователи творчества Северянина: она таила в себе много мрачного неизвестного и неприкрытой подлости. И только Михаил Петров решился осушить это уже пахнувшее гнилью болото, опубликовав фрагменты доверительной исповеди Юрия Шумакова. Но Петров вел масштабную войну против Веры Коренди и, следовательно, изначально отвел ей роль коварного демона в черном покрывале.                                                                                               А меня, знавшего ее лично уже в преклонном возрасте, преследуют ее излучавшие неподдельное восхищение глаза, когда она говорила не о своем муже, нет, а своем любимом поэте. И они призывают меня к действию…                                                    Я знаю: этот путь тернист и связан с сомнениями многих и отсутствием любопытства у большинства. Но я уже неволен остановиться. Читателю придется смириться с отсутствием у меня прямых, оголенных фактов свершившегося преступления, зато я предлагаю ему рассказ-версию этой истории, где все известные к настоящему времени факты логически и естественно укладываются в причинно-следственную связь и тем самым утверждают ее правду. Итак, в путь…    Я начну свое изложение с мотивов эвакуации семьи Шумаковых.                       Семья Шумаковых, еще до Октябрьской революции переехавшая на жительство в город Тарту Эстляндской губернии России, состояла из четырех человек: родителей и двух сыновей: Льва и младшего Юрия. После установления в Эстонии советской власти Лев был арестован органами НКВД за участие в Русском студенческом христианском движении и был этапирован на восток, в Россию. Есть основания предполагать, что участником этого движения был и Юрий Шумаков. Но в отличие от Льва Юрий с установлением советской власти стал сотрудником эстонского советского журнала „Вийснурк“, переводчиком на эстонский язык советской поэзии, что обезопасило его на время от поползновений НКВД. Повидимому арест Льва и этапирование его на восток вызвало в семье шок и по общему согласию было принято решение двигаться вслед за Львом, чтобы на месте оказать ему возможную посильную помощь. Но по существовавшему в то время распорядку пересечения бывшей границы необходимо было оформление специального разрешения, утвержденного органами НКВД. Обращение Шумаковых за разрешением на выезд для оказания помощи Льву было бы расценено как попытка помочь „врагу народа“. Только с началом войны открылась естественная, не вызывающая особых подозрений, возможность эвакуации без объяснения истинных причин. Поэтому уже в начале войны Шумаковы, теперь уже жители Таллинна, оказались в Нарве и предпринимали действенные меры для оформления разрешения на эвакуацию. Экземпляр такого разрешения для Юрия Шумакова сохранился и демонстрируется в книге Петрова „Дон-Жуанский список Игоря-Северянина“ (Таллинн,  2002) как фальшивый документ. Представление этого разрешения в качестве фальшивки, „ксивы“ в терминологии автора, понадобилось Петрову, чтобы оправдать месячную задержку Шумаковых в Нарве и Усть-Нарве. Но разрешение это действительно имеет интересные особенности: оно имеет два штампа – нарвского горисполкома с датой 6 июля и органа нарвского НКВД с датой 16 июля. Дата на штампе нарвского исполкома исправлена на 16 путем добавления впереди шестерки единицы, причем ясно видно, что исправление даты проведено чиновником НКВД, утверждавшего разрешение. Юрий Шумаков впоследствии утверждал, что в оформлении разрешения им помог бывший ученик его отца, житель Нарвы. Как говорил Игорь Северянин, правда по другому поводу, „сомненья мимо“: в истинности разрешения сомневается только господин Петров, да и то в наше время, а в то время августа 1941 года в истинности документа не сомневались ни Шумаковы, ни пограничники.                                                                                        Таким образом следует признать, что мотивация ранней эвакуации Шумаковых лежит вне угрозы оккупации Эстонии немцами, а вероятнее всего связана с арестом Льва Шумакова. Нельзя не упомянуть замечание профессора Тартуского университета Г.Исакова ( ныне уже умершего) о том, что одной из причин эвакуации Шумаковых была возможная угроза Юрию Шумакову со стороны местных эстонских фашистов, но это обстоятельство не объясняет столь раннюю эвакуацию, когда Таллинн не подвергался еще никакой угрозе.                                                         Получив разрешение на выезд 16 июля, Шумаковы покинули, по словам Юрия Шумакова, пределы Эстонии 16 августа.                                             Предоккупационная Нарва, через которую отступали войска Красной Армии и двигались беженцы, ощетинилась стволами зенитных орудий, по улицам города двигались многочисленные военные патрули, останавливая каждого, вызывающего малейшее подозрение. Останови такой патруль Шумаковых для проверки документов, они бы немедленно были арестованы, так как в той подозрительной до предела обстановке трудно было объяснить почему иногородние люди, имеющие разрешение на выезд, остаются в прифронтовом городе.                                            Надо думать, что причиной задержки Шумаковых было отсуствие транспорта. Через много лет, стараясь убедить Петрова в том, что вся его семья двинулась в эвакуацию пешком, Юрий Шумаков сам назвал причину задержки: „поезда уже не ходили, а другого транспорта не было. Я хорошо понимал, что все „прелести“ пешего похода со стариками лягут на мои плечи…“                                                             Особого рассмотрения заслуживает упоминание Юрия Шумакова о том, что в первой половине августа он попал на прием к Барбарусу и рассказал ему о бедственном положении Игоря Северянина. По словам Шумакова Барбарус „обещал подумать“ Эта часть воспоминаний Юрия Шумакова звучит особенно впечатляюще, если бы не одно обстоятельство: Барбаруса в августе в Нарве не было. По сообщению профессора Г.Исакова, ссылающегося на монографию о Й.Варес-Барбарусе, последний еще в середине июля уехал в Ленинград, чтобы на месте решить вопросы, связанные с эвакуацией республики. В Нарве он мог оказаться только проездом или задержаться на день-два. Поэтому, если действительно встреча Шумакова с Барбарусом состоялась, то это произошло в середине июля 1941 г., а не в августе. Будем снисходительны и отнесем эту ошибку за счет ошибки памяти Юрия Шумакова. Но, если эта встреча состоялась в середине июля, то ее истинный сценарий не вкладывается в воспоминания Шумакова. В середине июля Шумаковы только что оформили разрешение на выезд, были заняты поиском транспорта и о положении Северянина могли знать только понаслышке и, следовательно, рассказывать о бедственном положении Игоря Северянина могли только неопределенно и в общих чертах. Скорее всего дело обстояло совсем иначе. Юрий Шумаков добился приема у Барбаруса с целью попросить  помочь его семье с транспортом. Видимо, Барбарус, ссылаясь на трудности, отказал, но посоветовал присоединиться к Северянину, семью которого эстонское правительство собиралось вывезти. Кто информировал эстонское правительство о положении Северянина неизвестно, но вряд ли это был Шумаков. Вера Коренди в своих воспоминаниях предполагает, что это был кто-то из Москвы.                              Шумаковы, потратив безрезультатно еще две недели на поиски транспорта, решили воспользоваться советом Барбаруса и в начале августа всей семьей приехали в Усть-Нарву и поселились в доме, где жил поэт.                                                      Частые поездки в Нарву отца и сына Шумаковых были связаны, конечно, не с оформлением выездных документов, которые уже месяц ждали своего применения, а, скорее, с усилиями именем Северянина ускорить выделение машины, узнать конкретную дату ее приезда в Усть-Нарву.                                                                    Звонок доктора Хиона, о котором Северянин наверняка поделился со своим соседями по дому, для последних означал, что машина завтра-послезавтра будет в Усть-Нарве. И они, как хищники, притаились в ожидании. А дальше… дальше свершилось все так быстро, что „даже записку не успел оставить…“                     Значит ли это, что Северянин не эвакуировался благодаря угону посланной за ним машины?                                                                                                                        Выскажем следующее предположение.                                                                        Больной Северянин не мог эвакуироваться без Веры Коренди. Она, по воспоминаниям Кругловой, оказалась заботливой и верной подругой. Вера Коренди с помощью своей семьи в Таллинне была единственным кормильцем в семье поэта. Скорее всего и она, испытав неудачный первый брак, очень дорожила новой семьей и ее воспоминания в этом смысле не оставляют сомнений. Но эвакуироваться в сложившемся обстоятельствами варианте она не могла: она была преданной матерью и оставить дочь, которая находилась у бабушки в Таллинне, было выше ее сил. Она всячески до последнего момента поддерживала в Северянине надежду на эвакуацию, боясь причинить ему боль. Но в тайниках своей души молилась, чтобы машина не пришла. Для нее это был наилучший, самый безболезненный вариант. Возможно, она не догадывалась, что Северянин понимает ее положение и давно с этим смирился.                                                                                                                  Если бы машина пришла  и Северянин вынужден был бы отказаться от эвакуации, то шофер машины, скорее всего, развернулся бы и уехал на свою базу: у него был приказ эвакуировать Северянина и его семью.                                                             Надо думать, что за десять дней пребывания рядом с семьей Северянина Шумаковы сумели трезво оценить положение и сделать свои выводы. Семью Шумаковых не устраивали оба варианта и, выдав себя за семью Северянина, она скрытно, торопясь, по терминологии Петрова „тихо покинула“ Усть-Нарву.             Один из опонентов этой версии, профессор Г.Исаков, упрекнул меня в том, что я представил Юрия Шумакова „уж слишком плакатным злодеем, демонической фигурой в стиле шекспировского Яго“. Отнюдь нет: обычные люди в экстремальных условиях, особенно когда речь идет о жизни, часто забывают о моисеевых заповедях и руководствуются своим инстинктами. И прошедшая мировая война дала, к сожалению, достаточно таких примеров.                                                        Вариант с похищением машины, может быть и неосознанно ею, интуитивно устраивал Веру Коренди: она избежала открытого противостояния мужу, теперь вместе с Северяниным она могла вернуться в Таллинн к дочери и своей семье, ей страшно было оставаться одной с больным человеком и без средств. И порыв негодования, с которым она поддержала Северянина, возмущенного поведением Шумаковых, был скорее данью их супружеской общности, чем ее желанием.       Порой проявления человеческой судьбы через многие годы удивительно, как близнецы, похожи друг на друга: в 1941 г. Игорь Северянин не вернулся в Россию потому что его жена Вера Коренди не могла оставит дочь, семью, родину; в 1922 г. в Берлине Владимир Маяковский предлагал Северянину вместе с женой Фелиссой Круут, не возвращаясь в Эстонию, уехать в Россию; Игорь Северянин не вернулся тогда в Россию, потому что понимал, что его жена не может оставить их сына, свою семью, свою родину.                                                                                                              А его родина, его „безбожная“ Россия, лежащая рядом, за рекой осталась для него недосягаемой.                                                                                                                   Они уже умерли, но меня преследует одна мысль: разве мертвые не имеют права на правду?

P.S.  В послевоенное время Юрий Шумаков внес  выдающийся вклад в дело пропаганды творчества Игоря Северянина. Он одним из первых прервал атмосферу замалчивания большого поэта.